Периодически замечаю довольно горячие дискуссии, порой переходящие в настоящие перепалки, на тему уехавших и оставшихся. И первые и вторые, еще пять минут назад обсуждавшие погоду, с пеной у рта доказывают собственную правоту. Первые кричат: "Да вы бы тоже уехали, просто у вас денег не было!", вторые обвиняют своих оппонентов в трусости и лицемерии. Но, в итоге, накричавшись вдоволь, обе стороны понимают, что так ничего и не добились, спор не выигран. Просто потому, что не бывает в таких спорах победившей стороны, все равно все остаются при своем мнении.
Совсем недавно у нас лечилась девушка из славного города Дебальцево. Я не ёрничаю и не иронизирую. Город действительно славный, с богатой историей, которой могут позавидовать города в разы старше его. Как бы там ни было, девушка придя ко мне немного нервничала и странно поглядывала. За годы работы я прекрасно выучила этот взгляд, он означал: "Я сейчас спрошу у тебя все, что я постеснялась выудить у своего лечащего врача, потому что он жутко занятой человек, а тебе, очевидно, делать точно нечего". Вежливо улыбнувшись, я всем своим видом показала ей, что готова отдать себя на растерзание ее любопытству.
- Скажите пожалуйста, - начала она несколько неуверенно. - А во время обстрелов эта больница работала?
Это был...неожиданный вопрос. Мягко говоря.
- Конечно, - ответила я. - Как иначе.
- И сильно стреляли? - задала она очередной вопрос.
- По всякому, - уклончиво сказала я и пожала плечами. Вообще, это наша прерогатива сейчас, вот так пожать плечами и будто бы откинуть воспоминания прочь, словно для нас, дончан, такие мелочи, как ежедневные нескончаемые обстрелы, слишком незначительны, чтобы запоминать их в подробностях.
- А Вы, - продолжила между тем девушка. - Вы работали?
Я позволила себе возмущенно приподнять бровь, демонстрируя ей, что оскорблена предположением, что могло быть иначе.
- От первого до последнего дня, - отчеканила я.
- А у нас люди во время обстрелов боялись сидеть в подвале, - печально произнесла она. - Потому что опасались заболеть. Ведь оказывать медицинскую помощь было некому, почти все сбежали. Одна больница и пара десятков человек персонала на весь город.
Я бы не сказала, что это была для меня новость, или что у нас было как-то лучше.
- У нас тоже многие уехали в самый разгар боев. Но самые лучшие остались.- и добавила уже мягче. - Кстати, Ваш лечащий врач тоже.
Я бы, конечно, могла еще сказать, что он настоящий герой, дабы девушку обуяла гордость за то, что в нее тыкал скальпелем такой замечательный человек, но, по правде говоря, я до сих пор не уверена ходил ли мой заведующий на работу из-за чувства долга перед людьми и чести профессии или же ему было просто глубоко фиолетово, что творилось за окнами отделения.
- Но ведь кто-то вернулся?
- Конечно, - кивнула я. - Большинство вернулось.
- И как вы к ним относитесь? - по ее тону было видно, что ответ этот вопрос был для нее очень важен, а я не могла на него ответить. То есть, конечно, могла, но ответ вышел бы несколько не корректным по отношению к этой категории людей, а чертово воспитание, продолжающее нашептывать мне мантру "У людей могут быть свои причины и обстоятельства", не дает мне в полной мере выразить свои чувства на эту тему.
- Я думаю, что все заслуживают второго шанса, - уклончиво ответила я. И, задумываясь сейчас, нельзя было ответить лучше. В конце концов, когда зимой 2015 года ситуация вновь обострилась, то те мои коллеги, что летом при первых обстрелах исчезли со скоростью, которой бы позавидовал голодный гепард, остались на своих рабочих местах и выполняли свои обязанности. Человеко во истину ко всему привыкает. А также понимает, что гостеприимство родственников и друзей имеет свои границы.
Как бы там ни было, мои слова несколько успокоили девушку и она пустилась в пространные рассуждения и рассказы о том, что пережила лично она и ее соседи за время войны. Я периодически вставляла свои реплики, но, в основном, слушала, позволяя ей выговорится, потому что понимала, что именно это ей сейчас и нужно, а не светская беседа с едва знакомым человеком. И выговориться ей нужно было тому, кто ее прекрасно понимал. Собственно, соседи и оказались тем катализатором, который заставил ее завести это разговор. Та проблема, которая не давала ей покоя еще в Дебальцево.
- Знаете, они нас совершенно не понимают, - произнесла она и горестно вздохнула. - Я жила в самом эпицентре боев, поэтому вынуждена была уехать на какое-то время, а потом сразу же вернулась, первой. Расчищала стекла в подъезде, помогала убирать мусор в городе.
Она поведала мне также, что именно тогда узнала, что после боя не стоит трогать трупы. Даже если очень хочется воздать погибшему какие-никакие человеческие почести. Не из-за пиетета перед мертвым или первобытного страха, а банального опасения того, что тело может быть заминировано.
- Соседи обвинили меня, что я украла у них чесночницу! Представляете! - эмоционально воскликнула девушка, рассказывая о соседях, которые вернулись только недавно. - Чесночницу! А когда я возмутилась, что у меня и своя есть и ее мог украсть кто угодно, они сказали, что я могла бы и лучше следить за их квартирой!
Как выяснилось, конфликт не закончился на чесночнице. Ее соседи, которые, по ее словам, были раньше вполне нормальными людьми, не могут вообще осознать что такое обстрелы. Именно поэтому с презрительным пренебрежением относятся к рассказам, в которых люди делятся своими воспоминаниями. Для них этого либо не было, либо люди очень сильно преувеличивают. И отчего-то злятся, когда их поправляют.
Возможно, в этом и вся суть. Мы, как параллельные прямые из евклидовой геометрии, которые никогда не пересекутся, хотя и находятся в одной плоскости. Потому что они не смогут разделить тот груз, что несет в себе каждый из нас. Мы живем в одном мире, ходим одними дорогами и даже вежливо беседуем между собой на отстраненные темы. Но кто-то вспоминает о том времени исключительно потому, что у него украли чесночницу, а кто-то под обстрелами
мысленно умирал тысячи раз, а потом воскресал вновь, словно чертов феникс. Боялся, привыкал, снова боялся, учился не обращать внимания, с тоской и страхом замечал, что все это не проходит бесследно для физического здоровья и психики.
И это останется с нами навсегда.
Совсем недавно у нас лечилась девушка из славного города Дебальцево. Я не ёрничаю и не иронизирую. Город действительно славный, с богатой историей, которой могут позавидовать города в разы старше его. Как бы там ни было, девушка придя ко мне немного нервничала и странно поглядывала. За годы работы я прекрасно выучила этот взгляд, он означал: "Я сейчас спрошу у тебя все, что я постеснялась выудить у своего лечащего врача, потому что он жутко занятой человек, а тебе, очевидно, делать точно нечего". Вежливо улыбнувшись, я всем своим видом показала ей, что готова отдать себя на растерзание ее любопытству.
- Скажите пожалуйста, - начала она несколько неуверенно. - А во время обстрелов эта больница работала?
Это был...неожиданный вопрос. Мягко говоря.
- Конечно, - ответила я. - Как иначе.
- И сильно стреляли? - задала она очередной вопрос.
- По всякому, - уклончиво сказала я и пожала плечами. Вообще, это наша прерогатива сейчас, вот так пожать плечами и будто бы откинуть воспоминания прочь, словно для нас, дончан, такие мелочи, как ежедневные нескончаемые обстрелы, слишком незначительны, чтобы запоминать их в подробностях.
- А Вы, - продолжила между тем девушка. - Вы работали?
Я позволила себе возмущенно приподнять бровь, демонстрируя ей, что оскорблена предположением, что могло быть иначе.
- От первого до последнего дня, - отчеканила я.
- А у нас люди во время обстрелов боялись сидеть в подвале, - печально произнесла она. - Потому что опасались заболеть. Ведь оказывать медицинскую помощь было некому, почти все сбежали. Одна больница и пара десятков человек персонала на весь город.
Я бы не сказала, что это была для меня новость, или что у нас было как-то лучше.
- У нас тоже многие уехали в самый разгар боев. Но самые лучшие остались.- и добавила уже мягче. - Кстати, Ваш лечащий врач тоже.
Я бы, конечно, могла еще сказать, что он настоящий герой, дабы девушку обуяла гордость за то, что в нее тыкал скальпелем такой замечательный человек, но, по правде говоря, я до сих пор не уверена ходил ли мой заведующий на работу из-за чувства долга перед людьми и чести профессии или же ему было просто глубоко фиолетово, что творилось за окнами отделения.
- Но ведь кто-то вернулся?
- Конечно, - кивнула я. - Большинство вернулось.
- И как вы к ним относитесь? - по ее тону было видно, что ответ этот вопрос был для нее очень важен, а я не могла на него ответить. То есть, конечно, могла, но ответ вышел бы несколько не корректным по отношению к этой категории людей, а чертово воспитание, продолжающее нашептывать мне мантру "У людей могут быть свои причины и обстоятельства", не дает мне в полной мере выразить свои чувства на эту тему.
- Я думаю, что все заслуживают второго шанса, - уклончиво ответила я. И, задумываясь сейчас, нельзя было ответить лучше. В конце концов, когда зимой 2015 года ситуация вновь обострилась, то те мои коллеги, что летом при первых обстрелах исчезли со скоростью, которой бы позавидовал голодный гепард, остались на своих рабочих местах и выполняли свои обязанности. Человеко во истину ко всему привыкает. А также понимает, что гостеприимство родственников и друзей имеет свои границы.
Как бы там ни было, мои слова несколько успокоили девушку и она пустилась в пространные рассуждения и рассказы о том, что пережила лично она и ее соседи за время войны. Я периодически вставляла свои реплики, но, в основном, слушала, позволяя ей выговорится, потому что понимала, что именно это ей сейчас и нужно, а не светская беседа с едва знакомым человеком. И выговориться ей нужно было тому, кто ее прекрасно понимал. Собственно, соседи и оказались тем катализатором, который заставил ее завести это разговор. Та проблема, которая не давала ей покоя еще в Дебальцево.
- Знаете, они нас совершенно не понимают, - произнесла она и горестно вздохнула. - Я жила в самом эпицентре боев, поэтому вынуждена была уехать на какое-то время, а потом сразу же вернулась, первой. Расчищала стекла в подъезде, помогала убирать мусор в городе.
Она поведала мне также, что именно тогда узнала, что после боя не стоит трогать трупы. Даже если очень хочется воздать погибшему какие-никакие человеческие почести. Не из-за пиетета перед мертвым или первобытного страха, а банального опасения того, что тело может быть заминировано.
- Соседи обвинили меня, что я украла у них чесночницу! Представляете! - эмоционально воскликнула девушка, рассказывая о соседях, которые вернулись только недавно. - Чесночницу! А когда я возмутилась, что у меня и своя есть и ее мог украсть кто угодно, они сказали, что я могла бы и лучше следить за их квартирой!
Как выяснилось, конфликт не закончился на чесночнице. Ее соседи, которые, по ее словам, были раньше вполне нормальными людьми, не могут вообще осознать что такое обстрелы. Именно поэтому с презрительным пренебрежением относятся к рассказам, в которых люди делятся своими воспоминаниями. Для них этого либо не было, либо люди очень сильно преувеличивают. И отчего-то злятся, когда их поправляют.
Возможно, в этом и вся суть. Мы, как параллельные прямые из евклидовой геометрии, которые никогда не пересекутся, хотя и находятся в одной плоскости. Потому что они не смогут разделить тот груз, что несет в себе каждый из нас. Мы живем в одном мире, ходим одними дорогами и даже вежливо беседуем между собой на отстраненные темы. Но кто-то вспоминает о том времени исключительно потому, что у него украли чесночницу, а кто-то под обстрелами
мысленно умирал тысячи раз, а потом воскресал вновь, словно чертов феникс. Боялся, привыкал, снова боялся, учился не обращать внимания, с тоской и страхом замечал, что все это не проходит бесследно для физического здоровья и психики.
И это останется с нами навсегда.
Комментариев нет:
Отправить комментарий